НовостиТекстыАудиокнигиМузыкаВидеоФото
Эссе, рассказы. - Евгений Гришковец Эссе, рассказы.

Евгений Гришковец — Эссе, рассказы. — скачать

Эссе, рассказы. Евгений Гришковец
Ангина. Рассказ.

«Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы», - такими словами начиналась то ли повесть, то ли новелла, то ли рассказ. Он в последствии не мог вспомнить ни имени автора, ни названия того, что прочёл. Какое-то явно японское слово находилось в начале страницы, а дальше шла сама то ли повесть, то ли новелла. Возможно, это слово и было именем автора, а может это было название произведения. Он этого не понял и поэтому не запомнил. Японцы! Что с них возьмёшь?! У них что имена, что фамилии, что названия – не разберешь.

В тот раз он не заметил, как болезнь подкралась, проскользнула в его организм и на какое-то время воцарилась в нём, изменив все ощущения, всю систему восприятия мира и собственной его жизни. Обычно об был бдителен. Обычно он внимательно прислушивался к себе и улавливал самые первые признаки любой простуды или другой хвори. Улавливал и наносил упреждающий удар при помощи проверенных и верных средств. Он верил в таблетки, микстуры, и указания врачей. Поэтому они ему помогали. А вот болеть он сильно не любил и не умел. Ему трудно давалось осознание присутствия в организме какого-нибудь гадкого вируса.
Он с детства помнил страшные рисунки, изображающие болезнетворных микробов или вирус гриппа, а также помнил кадры из каких-то научно-популярных передач, на которых фигурировали снятые при помощи микроскопа некие вирусы, представляющие из себя палочки, кругляшки или овалы. И болезнетворные палочки, кругляшки и овалы всегда были подвижнее, агрессивнее и сильнее каких-то вялых других овалов и кругляшков. Подвижные и агрессивные всегда побеждали. Это и были вирусы. Ему неприятно было знать, что такие вот твари присутствуют в нём.
Поэтому он всегда старался принять возможные профилактические меры или, заподозрив в себе даже самые малые признаки насморка или кашля, тут же обрушить на них всю силу известной ему фармацевтики. Он не хотел болеть! Он любил быть в хорошей форме. Ему нравилось чувствовать себя чистым, опрятным, выспавшимся и эффективным. Ему нравилось в это играть. Он полагал, и не безосновательно, себя неглупым человеком. Он понимал, что игра в эффективность – это игра. Но ему очень нравилось выигрывать.
А в тот раз он попросту устал и пропустил удар. Двое суток почти без сна, плохие санитарные условия, коварное время года и ряд других обстоятельств притупили бдительность, и болезнь подкралась незаметно.
Что случилось? А он полтора суток не мог улететь из Хабаровска, вот и всё. Сначала не принимал Хабаровск, потом не принимала Москва, то тут был сильный боковой ветер и наледь и ещё чёрт знает что, то там был туман и нулевая видимость. Потом восемь часов полёта. Ноябрь. И прилетел он домой, точнее в столицу, совершенно больным.
Хотя перелёты далеко не первым классом, весьма скромные гостиницы и здания аэропортов были для него не только делом знакомым, но и привычным. Раз-два в месяц он уж точно летал куда-нибудь из Москвы на два-три дня. Правда, Хабаровск, Иркутск или другие дальние-дальние города случались не часто, пару раз в год, не более. Но и к дальним перелётам он привык, выработал навыки, правила и старался их придерживаться, чтобы сэкономить силы и нести достойное звание посланца Москвы, и поддерживать столичный уровень. Он не понаслышке знал о провинциальном скептическом и ироничном отношении ко всему столичному и к нему в частности.
Банк, в котором он работал уже одиннадцатый год, имел филиалы по всей стране. И вот он последние пять лет посещал разные эти филиалы, проводя тренинги и обучая местный персонал всё новым и новым методам работы с клиентами, да и вообще работы.
Чаще всего ему приходилось встречаться и работать с людьми, которые были его старше и были убеждены в своих глубоких знаниях о том, как надо работать в местных условиях. Люди на местах почти всегда демонстрировали уверенность в том, что их город и их жизнь имеют уникальную специфику и демонстрировали своё пренебрежение к любым новым для них и чужеродным, по их мнению, московским новшествам.
Андрею, а именно так его звали, нравилось встречаться с провинциальным скепсисом и предубеждением, а потом в течение пары дней опровергать и то и другое, быть убедительным, интересным и улетать обратно в Москву победителем. Ему приятно было ощущать себя разворошившим тихий, уездный муравейник.
Для этого ему необходимо было быть всегда опрятным, подтянутым, улыбающимся, с хорошим цветом лица и глаз, уверенным в себе не только внешне, но и внутренне, остроумным, то есть, раздражающе безупречным. Этому он научился за почти одиннадцать лет работы в Банке, пройдя разные уровни.
Попал он в Банк, как ему всегда казалось, случайно. После журналистского факультета Московского университета, после понимания себя элитой и чуть ли не сверхчеловеком, после бурной жизни двух последних студенческих лет он попал в реальную журналистику. Чуть больше двух лет этой журналистики он старался не вспоминать, а некоторые эпизоды этого периода он попросту не мог вспомнить. Из той жизни его выдернул могущественный дядя Серёжа.
Дядя Серёжа, брат его покойного отца, в свое время избавил Андрея от армии и по просьбе матери, а также из чувства братского долга, присматривал за Андреем. Именно дядя Серёжа устроил племянника в пресс службу Банка, помог поступить на второе высшее, уже экономическое, образование, всячески контролировал Андрея и вёл с ним беседы о светлом образе покойного своего брата. Делал это дядя Серёжа жёстко, но умнО, и ровно до тех пор, пока не убедился в том, что племянник втянулся в работу и в рабочий азарт, и пока не получил подтверждения о том же самом от своих старых друзей, которые приютившим Андрея банком руководили.
А Андрей и сам удивился тому, как легко он втянулся. Он легко осваивал экономические дисциплины. После аморфных и умозрительных дисциплин, которые и дисциплинами было трудно назвать, то есть, после того, что он изучал, обучаясь журналистике, более строгие, внятные и наукообразные предметы усваивались легко, были понятны и имели очевидную связь с известной Андрею жизнью. Ему понравилось то, что у него многое получается, и получается без особого труда. Легко!
Потом ему понравилось носить белые рубашки, и то, что к вечеру манжеты рубашек остаются чистыми, потому что в Банке всегда чисто и даже красиво. Ему понравилось его рабочее место и ощущение себя на месте. Впоследствии его рабочее место менялось, но ощущение себя на месте только укреплялось.
Получив диплом экономиста, Андрей подумал-подумал, да и поступил на психологию, которая его, особенно поначалу, увлекла своими возможностями. Но потом жизнь преподнесла ему несколько таких уроков, что Андрей быстренько убедился в условности многих казалось бы безусловных психологических законов, и получил свой третий диплом, будучи трезво оценивающим свои возможности и даже почти самоироничным человеком.
А просто Андрей сильно влюбился, женился, прожил в браке два года счастливых и один год в аду. Тогда же он испытал радость отцовства и горе отцовства же в процессе крушения семьи и развода. Развод, как Андрей не пытался, вышел не цивилизованный, совсем не современный и отнюдь не столичный. Было много крика, брани, нервов, истерик, хлопанья дверьми и прочих ужасов. Самому ему, не взирая на изученную психологию, нечем было гордиться во всём этом процессе. Наоборот, он часто, даже осознавая всю пошлость, глупость ситуации и своего поведения не мог удержаться от этих глупости и пошлости.
В итоге, Андрей последние четыре года снова жил с мамой в квартире, в которой прошло его детство и юность. Сначала было трудно вернуться в эти стены, но потом стало удобно. Он не захотел снова жить в своей некогда детской комнате. Он занял кабинет отца. На своё усмотрение многое в квартире изменил. Мама была не против. И вот, последние четыре года Андрей был очень эффективен. А тут задержка рейса, да ещё так надолго.
Сначала объявили, что вылет задерживается на час, через час – ещё на час, а потом сразу на четыре часа. Местные стали разъезжаться по домам, чтобы переждать. А Андрею некуда было ехать. Возвращаться в филиал Банка он не хотел. После красивого и эффектного завершения своей миссии ему не хотелось без дела мозолить глаза тем, с кем простился накануне. Друзей или знакомых в Хабаровске, Хабаровском крае, да и на всём Дальнем Востоке у него не было. Из гостиницы он съехал, а на то, чтобы брать номер на дополнительные несколько часов у него не было самостоятельных полномочий распоряжаться служебными деньгами, а за свой счёт было жалко. Он остался в аэропорту.
Андрей помаялся, понимая, сколько срывается, может сорваться и уже точно сорвётся важных и не очень важных дел, но заставил себя успокоиться. Предупредить о задержке рейса он всё равно никого не мог. Москва ещё спала крепким сном. Гигантская страна, разделённая часовыми поясами, диктовала свои правила.
Пришлось найти местечко в чём-то типа кафе в здании аэропорта, взять пару журналов, кофе, и убить несколько часов до того, как столица проснётся, и можно будет совершить необходимые телефонные звонки. Андрей сел на твёрдый, но удобный пластмассовый стул с металлическими ножками, открыл журнал и отпил кофе.
Задремал он совсем ненадолго. Проснулся от ощущения потери равновесия. Вздрогнул, открыл глаза, возвращаясь в реальность, огляделся по сторонам и почувствовал плечами и шеей сильный и стабильный сквозняк, которого до этого не ощущал. Ещё он обнаружил холод внутри своих туфель. Ноги замёрзли. За какие-то десять-пятнадцать минут неудобного полусна он весь замёрз и продрог. Андрей поднялся со стула, потянулся всем своим не спортивным, с совсем небольшим, но досадным Андрею, лишним весом телом, и пошёл за горячим кофе. Нужно было срочно согреться.
Ну а потом он звонил на работу в Москву, предупреждал, что задерживается, но до конца рабочего дня обязательно появится. Какие-то вопросы пытался решить по телефону. Потом объявили о задержке рейса ещё на два часа. Задерживался не только рейс, которым должен был лететь Андрей, но и другие. Народ постепенно в аэропорту накапливался и покидать насиженное место было чревато длительным и утомительным прямохождением.
Среди пассажиров Андреева рейса ходили слухи, что их самолёт посадили то ли в Иркутске, то ли в Чите. А то говорили, что самолёт на подлёте. К вечеру самолёт прилетел, все кинулись на регистрацию, но рейс снова задержали на два часа по необъявленным причинам. А потом ещё и ещё.
Андрей снова и снова звонил, предупреждал, извинялся. На работу он уже не успевал. И к другу на день рождения тоже не успевал. С бывшей женой разговор совсем не получился. Точнее, получился безрезультатный и на повышенных тонах. Андрей звонил девушке Александре, с который у него что-то намечалось, вернее, Андрею очень хотелось, чтобы что-то наметилось. Но девушка Александра была сильно занята какими-то неотложными делами в своей риэлтерской фирме. Андрей потом ещё ей звонил, уже глубокой хабаровской ночью, то есть, уже московским вечером. Но она снова была занята уже не рабочими делами и опять не смогла говорить. Это Андрея задело сильнее всего. Разговор с работницей тверского филиала Банка Алёной, с которой у Андрея был стабильный и вялотекущий роман, никак его не согрел и не успокоил.
Под утро он поел-таки предоставленной авиакомпанией еды и уснул на предоставленной кровати, которая стояла в просторном помещении среди дюжины таких же кроватей. Уснул, сняв с себя только пиджак, галстук и туфли. Укрылся Андрей пальто, потому что не решился воспользоваться предоставленным одеялом.
Засыпая, он чувствовал неприятную кислоту в горле и ломоту в руках и ногах, глазам не нравился электрический свет. Но Андрей отнёс это всё на счёт усталости и бессонной ночи. Поспал он часа три. Его разбудили по ошибке. Вылетал тоже задержанный рейс во Владивосток, вот его и разбудили. Проснувшись, он обнаружил себя, свернувшимся в тугой калачик, чтобы полностью укрыться тонким своим столичным пальто. Его знобило. Но он решил, что просто слегка замёрз. Когда он брился в туалете, воспалённые глаза в зеркале тоже не вызвали особых подозрений. А какими ещё могут быть глаза в таких обстоятельствах? На всякий случай он выпил аспирин, который у него был всегда с собой, и привычные, ежедневные витамины. Потом в кафе взял чашку плохого, но горячего кофе, и убедил себя, что самочувствие его нормальное для такой ситуации. Вот только душ хотелось принять нестерпимо.
Дождался Андрей вылета совершенно разбитый, издёрганный и на взводе. До регистрации было много, и всё неприятных, телефонных разговоров по работе. Мама звонила несколько раз и, как ему показалось, уж очень по-стариковски о нём беспокоилась. С бывшей женой случился короткий и яростный диалог про деньги, необходимые дочери срочно, но бывшая не хотела объяснять для чего именно. С девушкой Александрой снова не удалось толком поговорить. Она попросила перезвонить ей через пару часов, но к назначенному времени у Андрея окончательно разрядился телефон, а подзарядить его не получилось из-за отсутствия источников электропитания. Работницы аэропорта, которые ночью Андрею с этой проблемой помогли, уже не могли помочь, потому что аэропорт был переполнен, и им было не до зарядки телефонов.
Когда к Андрею с пьяными разговорами пристал товарищ по несчастью, ожидавший вылета на Камчатку, Андрей уже едва сдерживался. А тот ни с того, ни с сего стал ругать Москву самыми расхожими и типичными словами, а когда узнал, что Андрей москвич, стал Москву вяло хвалить. Долгожданное объявление о начале регистрации многострадального рейса спасло Андрея от этого собеседника. Голова жутко болела пульсирующей болью. Но Андрей видел причину этой боли в истерзанных нервах и тяжёлом утомлении.
Взвинченные до предела и усталые женщины, охрипшие от долгого плача дети, несколько раз за полтора суток опьяневшие и протрезвевшие небритые мужики, какие-то, несмотря ни на что, весёлые и шумные иностранцы окружили Андрея в автобусе, который вез их всех к самолёту. Как только он уложил свой увесистый портфель и пальто на полку и уселся на своё место возле иллюминатора, он тут же почувствовал и даже понял, что заболел. Что какая-то хворь воспользовалась его усталостью, нервами, сквозняками, тонкими подошвами туфель, проникла в него и стремительно укрепляется в организме.
Пока взлетали, пока набирали нужную высоту, и нельзя было ходить по салону, Андрей нетерпеливо ждал возможности обратиться к стюардессам за помощью. За эти двадцать пять минут он начал покашливать, успел сначала вспотеть, а потом замёрзнуть. Осознав в себе болезнь, он стал больным совершенно.
У стюардесс нашлись только обычные обезболивающие. Андрей принял сразу две таблетки. Голова его просто разрывалась от боли. Он попросил горячего чая, но ему ответили, что это будет возможно, только когда будут обслуживать питанием и напитками всех пассажиров. Тогда он попросил плед. Его знобило. Он даже не стал снимать пиджак. Понимая, что сильно изомнёт свою рабочую одежду, он всё равно укрылся пледом поверх пиджака, чтобы было теплее. Да и сил снимать и куда-то пристраивать этот пиджак, не было совсем. Он вжался в кресло, напряжённо скукожился, сильно сжав зубы, и страшно сердился на болезнь, которая точно отнимет у него много сил и как минимум несколько грядущих дней. Сердился на задержку рейса, на усталость, на Банк, у которого слишком много филиалов, на необъятные размеры родной страны, на то, что кроме как в столице никто нигде делать ничего не умеет и не хочет, и поэтому ему нужно мотаться по разным городам, на то, что на высоте десять тысяч метров не найти нужных ему лекарств, чтобы остановить развитие хвори… Он прямо-таки видел, как в недрах его организма активные и агрессивные болезнетворные бактерии побеждают усталых, вялых, но хороших. А лететь было ещё долго. Очень долго.
Головная боль вскоре отступила. Голова не столько прошла, сколько одеревенела. Кашель усиливался, горло болезненно реагировало на каждое сглатывание.
Еду подали быстро. Измотанные пассажиры также быстро её съели, потом многие выстроились в туалет, кто-то послонялся по салону и самолёт стал затихать. Плачущие двое или трое детей замолчали, видимо уснули, разговоры иссякли. Ровный гул стал основным непрерывным звуком, звуком успокаивающим и убаюкивающим.
Андрей от еды отказался категорически. Сама мысль о еде вызывала тошноту. Чая он выпил две чашечки, более-менее смягчил горло, согрелся и попытался угнездиться поудобнее, чтобы заснуть. Но заснуть не удавалось. Всякое положение тела в кресле было неудобно, хотя ему ещё несколько дней назад казалось, что он привык к этим авиакреслам и может спать в любой модификации самолётного сиденья.
А ещё раздражала соседка. Ни сердила, ни не нравилась, а именно раздражала. В соседнем кресле оказалась совершенно молоденькая девица. Маленького роста, очень румяная, веснушчатая, с короткими рыжими волосами и весёлыми блестящими глазами, которые буквально сверкали из за больших очков в модной чёрной пластмассовой оправе. Одета девица была во что-то мягкое и бесформенное. У неё с собой была масса каких-то предметов, предназначенных для удобства в полёте. Как только она разместилась на своём месте, она тут же разулась и натянула на ноги толстые, яркие носки крупной вязки, поджала под себя ноги и угнездилась в своём кресле, кажется, очень и очень удобно. Из своего рюкзачка она достала, моментально надула и надела на шею специальную нашейную подушку, потом воткнула в уши наушники, пристегнулась ремнём к сиденью, извлекла откуда-то большое зелёное яблоко и книгу, книгу открыла, уставилась в неё и громко захрустела яблоком. Всё это она успела сделать ещё до того, как самолёт стал выруливать на взлётную.
Из её наушников хоть и тихо, но доносился ритм. Только ритм. Яблоко она откусывала редко, но очень громко и даже звонко. А яблоко было большое. Книга, которую она читала, была толстая. Соседка периодически посмеивалась прочитанному. Чаще она тихонько похрюкивала, сдерживая смех, видимо, было смешно, но не очень. А иногда смеялась в голос. По ней было видно, что ей просто здорово и ей всё нравится. Вот как раз это Андрея и раздражало. Ему было плохо.
Свою еду соседка, отложив книгу и вынув наушники, съела с аппетитом. Пока она ела, Андрею удалось поговорить с ней. Представилась она Аней. Сама Аня была родом откуда-то из северного городка, название которого Андрей тут же забыл. Училась Аня в Питере в университете на филологическом. Андрей попытался сказать, что он тоже филолог, та сначала обрадовалась, а потом, услышав про факультет журналистики, только пренебрежительно хмыкнула. Аня училась на третьем курсе, специализировалась по зарубежной литературе. Она быстро рассказала, что её сильно интересуют японские средневековые тексты, что она хочет в дальнейшем заняться литературными переводами с японского, но для этого надо менять учебное заведение, к чему она пока не готова. В Хабаровск она летала на какую-то студенческую конференцию, на которой ей понравилось, потому что было много живых японцев.
Закончив трапезу, она достала влажные салфетки, вытерла руки, лицо и шею, вставила в уши наушники, уткнулась в книгу и сразу захихикала. Андрей не успел спросить, что же это она такое читает весёлое, а ему было любопытно. Он вдруг понял, что очень давно не читал толстых книг. Никаких книг, кроме учебников, справочников, методик и специальных сборников специальных статей давно не читал. Он попытался вспомнить, когда в последний раз с увлечением читал какую-нибудь беллетристику, и что это была за книга. Андрей этого не вспомнил. Он даже не смог вспомнить, каково это читать литературу. Хотя когда-то много читал.
Он не заметил, как уснул. Сон его получился болезненный, воспалённый и короткий. Ему приснился какой-то аэропорт и что он никак не может найти паспорт, не помнит, где он мог его оставить, а телефон разряжен, и позвонить он никуда не может. Во сне он закашлялся и проснулся.
Основной свет в салоне самолёта был выключен, гул превратился в особую, ровно звучащую тишину, кто-то сзади басовито похрапывал, соседка уютно и совершенно бесшумно спала, надев на глаза специальные наглазники на резинке.
Андрей сразу понял, что проснулся и уже точно не уснёт. Озноб не прошёл, а ломота в суставах никуда не делась, во рту было ужасно сухо, а губы, казалось, зашелестят, если ими подвигать. Он включил над собой лампочку, с надеждой посмотрел на часы и с отчаянием обнаружил, что спал он всего ничего, и что лететь ещё почти шесть часов. Он приподнялся, огляделся, увидел, что во всём салоне горит ещё всего несколько индивидуальных лампочек, и нажал кнопку вызова стюардессы. Пришла взрослая женщина с ввалившимися от усталости глазами, молча выслушала просьбу принести воды, и лучше сразу бутылку, чтобы не беспокоить её несколько раз.
Получив пол литровую бутылку воды, Андрей понял, что больше ему делать абсолютно нечего. Эта мысль повергла его в уныние и какую-то душную скуку. И тут взгляд его упал на толстую книгу, которую его соседка вставила в карман впереди стоящего кресла. Андрей поколебался, но, рассудив, что в этом нет ничего дурного, взял объёмный том. На обложке он прочёл: «Хрестоматия японской литературы XV-XIX веков». Он открыл её и узнал, что книга эта предназначена для студентов и преподавателей, а издана она каким-то университетом. «Никогда бы не подумал, что старинная японская литература может быть такая смешная», - подумал Андрей. Он наугад открыл книгу, где-то в первой трети, увидел плотный, не разбитый абзацами или диалогами текст, полистал дальше и наткнулся на начало какого-то то ли рассказа, то ли повести, то ли новеллы. В верхней части страницы Андрей прочёл слово, которое тут же забыл, но успел подумать: «Интересно, это имя автора или название?» А текст под этим именем или названием начинался так: «Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы».
Эта первая фраза отозвалась в Андрее каким-то завораживающим эхом. Или, если проще сказать, она Андрею очень понравилась.

Теперь он не смог бы вспомнить, кто был этот Фукакуса. Текст для чтения был сложный, порядок слов в предложении диковинный и витиеватый. Быстро, как он привык, читать его не получалось. Андрей понял, что прежде не читал такой японской литературы. Если она и была в университетской программе для журналистов, то как-то факультативно, и он прошёл мимо. Андрей знал, что существует некая японская поэзия. Существуют короткие стихи хокку и танки. Он даже заучил несколько, чтобы при случае блеснуть эрудицией. Правда, он не помнил, хокку или танки он выучил. Он помнил, что они отличаются размером, но какие какой имеют, не помнил.
А Фукакуса шёл куда-то. Андрей читал, постоянно спотыкался о многочисленные и трудные даже для внутреннего и безмолвного произношения названия каких-то японских провинций, дорог, деревень, городов, имена людей, рек, династий, горных вершин и перевалов. Всё имело свои названия, всё было важно какому-то давнему японскому автору. Андрей читал и читал, понимая, что читает слова, эти слова звучат в его голове, он слышит их, но в некий смысл они не складываются. И это ему тоже понравилось.
Понятно было только, что Фукакуса путник, но куда он шёл и зачем Андрей теперь не мог вспомнить, а точнее, тогда, когда читал не очень-то и понимал. Правда, Андрея удивляло то, что повествование создавало ощущение бесконечно долгого путешествия. При этом, он прекрасно помнил, как Япония выглядит на географической карте, и что по этим островам особо не попутешествуешь. Да и как можно всерьёз относиться к путешествию по Японии, когда летишь из Хабаровска в Москву? Медленно читая тягучий текст, держа в руках толстую книгу и ощущая её вес, Андрей даже подумал: «Эту книгу прочесть будет потруднее, чем обойти Японию пешком». Подумал он так и в первый раз в процессе чтения усмехнулся.
А Фукакуса всё шёл куда-то, встречался с каким-то другими путниками, беседовал с ними, расспрашивал их о чём-то, кого-то или что-то искал. Он пересекал реки с незапоминающимися названиями по мостам, который каждый имел своё имя. Потом он поднимался в горы. В горах лежал снег. Путники предупреждали его, что ему не стоит идти дальше, что впереди трудный перевал, а за перевалом начинаются владения Горной ведьмы, с которой не стоит встречаться. Название перевала было совсем короткое и звучное, но Андрей и его тут же забыл. А Фукакуса шёл.
На перевале было много снега, Фукакуса устал, и Андрей отвлёкся от книги. Устали и без того усталые и воспалённые глаза. Андрей отпил воды, покашлял болезненным кашлем, ещё попил и глянул в овал иллюминатора. Но увидел он там только нечёткое своё отражение. Тогда он выключил лампочку над собой, снова взглянул в чёрный овал, прильнул к нему и увидел звёзды. Много звёзд. Неподвижное, звёздное небо. То, что он летел с огромной скоростью, было только знанием. А то, что он видел, говорило об обратном. Ровный гул в ушах, звёзды перед глазами – неподвижность.
Перед тем, как дойти до перевала Фукакуса останавливался в одиноком маленьком домике в горах. Старик, хозяин этого домика, приютил, обогрел путника, разделил с ним скудную свою пищу и под завывание ветра и треск огня в очаге поведал какие-то свои истории и путаную историю Горной ведьмы, обитавшей за перевалом. Андрей смотрел на звёзды, вспоминал прочитанное и думал, что всё-таки это чертовски здорово сидеть у огня в уютном доме с собеседником или даже одному. Приятно и спокойно слушать вой ветра в трубе и за окном, знать, что далеко вокруг только снега и снега. Чтобы в доме было вдосталь еды. Пусть простой, но вдосталь. Чтобы была в доме библиотека, чтобы было чем топить печь…
Воображение рисовало маленький, совершенно занесённый снегом домик в лунном свете. За домом темнел лес, тускло светилось замёрзшее окошко с рамой крест накрест, из трубы к звёздам вертикально поднимался белый дымок. Домик был совсем-совсем не японским в этой воображаемой картине. Хотя Андрей мог бы нарисовать себе и японский домик. Он видел достаточно японских фильмов и передач о Японии. Маленький домик, приподнятый над землёй, как на ножках, бумажные стены, круглые, покачивающиеся на ветру фонарики, снег на крыше. В каком-то таком доме должен был укрыться от стужи и ветра Фукакуса. Но Андрей представил себе деревянную избу с дымком из трубы и окошком.
Он сидел в этом домике у огня. У открытого огня. У некого камина…
О камин в избе Андрей и его воображение споткнулись. Получалась неувязочка. В избе должна была рисоваться печка. Но Андрей помнил, что открытого огня, у которого можно сидеть и греться, от печки не дождёшься. Настоящей печи в живую Андрей никогда не видел, в настоящей избе не бывал, но, конечно же, из разных источников знал, как выглядит и то и другое.
К печке не хотелось. Хотелось именно к камину, которого в избе быть не могло.
Камины Андрей видел и не раз. В загородном доме дяди Серёжи был большой беломраморный камин. Дядя затапливал его, когда собиралась в его доме компания. Но этот камин был такой большой, что когда в нём горел огонь, рядом было трудно находиться из-за жара. Дядин камин был парадный, роскошный, но неуютный. Своего загородного дома или дачи ни у Андрея, ни у его родителей не было. Но на разных подмосковных дачах друзей и знакомых Андрей бывал. Там он видел разные камины – маленькие, большие, красивые и некрасивые, закопченные или чистые и совсем не используемые. В каких-то ресторанах и залах гостиниц Андрей тоже видел камины с настоящим огнём или электрическим обогревом, или камины газовые. Только ни к одному известному камину Андрею не хотелось.
Хотелось к какому-то хорошему, точнее, идеальному камину. Камину из английских романов, фильмов, из фантазий и представлений о чём-то сугубо английском. К тому самому камину, у которого сиживал Шерлок Холмс. И чтобы обязательно удобное кресло, можно даже кресло качалку, и непременно плед. И плед не такой, какой ему дала усталая стюардесса, а настоящий.
На пледе его мысль снова затормозила. Он понял, что у него никогда в жизни не было пледа, который можно было бы назвать настоящим. Никакого пледа у него не было. А уж настоящего, то есть этакого тёплого, клетчатого, уютного тем более никогда.
Андрей много раз слышал от друзей и подруг, мол, хорошо было бы сбежать от всего-всего, сидеть у камина и кутаться в плед. Некое желанное спокойствие для них, да и для Андрея в том числе, ассоциировалось со словом плед. Как только заходил разговор об отдыхе, комфортном безделье, о чём-то прямо противоположном суете столичного бытия, которое принято было ругать и на которое сетовали чаще всего, как тут же кто-нибудь говорил слово «плед». Не было более типичного и расхожего образа спокойствия и тихого счастья.
Андрей подумал об этом, представил себя и каких-то своих друзей в креслах и пледах, попытался прикинуть, сколько они и он смогут так просидеть, хоть у камина, хоть у печки, и усмехнулся второй раз. Он усмехнулся и закашлялся, прикрыв рот кулаком. Но часть чёрного овала иллюминатора запотела от его кашля. Образ одинокой избушки, потрескивающего огня, ветра в трубе и за окном исчез, рассеялся. Андрей оторвался, отклонился от иллюминатора, и гул летящего самолёта стал снова просто гулом.
Где-то впереди, в начале салона захныкал ребёнок. Обычно в подобной обстановке детский плач Андрея раздражал, а тут скорее наоборот. По звуку он не смог определить, хнычет мальчик или девочка, но то, что ребёнку около года, он, на основе своего отцовского опыта, определил. Ребёнок плакал недолго, видимо, толком даже не проснулся. Но короткий и негромкий этот плач сообщил всему сонному воздуху в летящем сквозь студёное, чёрное небо самолете что-то домашнее, что-то безопасное и житейское.
Андрею вдруг так захотелось немедленно взять градусник, вставить его под мышку и узнать, какая у него температура. То, что температура высокая, он не сомневался. Но вот какая? Ему захотелось это узнать. В самом градуснике уже было какое-то лечение, какое-то начало избавления от недуга. Что-то хорошее было в нём. Ему остро захотелось домой, к маме, которая конечно лучше всех знает, как надо его, Андрея, лечить.
Как часто в моменты усталости, замотанности, когда нужно было делать сразу много дел, а времени не хватало даже на одно, когда сразу и все не получалось и когда делать то, что сделать было необходимо ужасно не хотелось, Андрей думал, что ему хотелось бы поболеть. То есть, иметь для всех и для себя самого вполне уважительную причину ничего не делать, а лежать дома в постели ли на диване, смотреть телевизор, слушать музыку или читать. Но чтобы, при этом, болело только горло, да и не то, чтобы болело, а просто побаливало, и не более того.
То есть так болеть, как удавалось болеть только в школьные годы, когда воспалённое горло и повышенная температура избавляли его от необходимости ходить в школу. А необходимости туда ходить Андрей никогда не видел.
Теперь же никакая болезнь не избавляла его от беспокойств и обязанностей. Любая простуда даже такая, какая позволяла не ходить в Банк на работу только усложняла его жизнь. Приходилось много о чём-то договариваться и передоговариваться по телефону, кого-то о чём-то просить, много извиняться, что-то контролировать на расстоянии. А значит, лучше было не болеть вовсе. А когда ему казалось, что ему хочется похворать, на самом деле ему хотелось просто тишины, лени, безответственного безделья и того, что называется безмятежностью.
Соседка друг зашевелилась во сне и что-то тихонечко пробормотала. Андрей моментально захлопнул лежавшую на коленях книгу, быстрым движением сунул её на место и замер. Так он просидел секунд десять, а потом усмехнулся сам себе. «Чего это я, как воришка? Что тут такого? Ну почитал немножко… Извинюсь и поблагодарю», - подумал он, посидел немного, снова достал книгу и включил над собой свою лампочку.
Страницу, на которой прервалось чтение, он нашёл не сразу. Он оставил Фукакуса на заснеженном перевале. Андрей какое-то время листал книгу в поисках этого перевала, нашёл его и снова углубился в чтение.
Фукакуса миновал перевал. Горная ведьма появилась неожиданно. Собой она представляла древнюю старуху в лохмотьях и с палкой, на которую опиралась. Воображение нарисовало Андрею кого-то похожую на нашу Бабу-Ягу из наших фильмов и книжек, но с раскосыми японскими глазами.
Фукакуса вёл с ведьмой долгие и очень сложные разговоры. Ведьма всё же оказалась не просто старухой, а настоящей ведьмой. Она меняла обличия, и всё вокруг себя и Фукакуса меняла. То она представала перед ним в виде матери, а то в виде потерянной возлюбленной, которую, судя по всему, Фукакуса и разыскивал. Мать Фукакуса видел в поле среди высокой травы и цветов. Он бежал к ней и никак не мог приблизиться даже на шаг. Возлюбленная же ждала его в дивном саду, в котором на землю с деревьев падали белые и розовые лепестки. Фукакуса видел её, звал, тянулся к ней, но в лицо ему летели не лепестки, а снежинки. Возлюбленная не слышала его. Она сидела под деревьями на коленях, спина её была пряма, а голова слегка склонилась вправо. На шёлке её кимоно были белые и розовые цветы. Её трудно было разглядеть в дожде из белых и розовых лепестков, которые падали всё гуще и гуще. И вот Фукакуса уже потерял её из виду…
Андрей вдруг понял, что он продолжает читать буквы и слова, но слова эти совсем не о том, что он видел в своём воображении. Он вернулся на предыдущую страницу, обнаружил там ожидающую возлюбленную, но ни слова про лепестки, цветы на шёлке и про кимоно не нашёл. Эта картина сама собой возникла. «В каком же фильме я такое видел? Кажется, это было какое-то китайское кино. А у нас тут Япония, как ни крути…», - подумал и совсем тихонько усмехнулся Андрей.
А его никто и никогда так не ждал. Никто и никогда! Мама, конечно, всегда его ждала, из всех поездок. Но отца она ждала сильнее, это он помнил. И брата старшего ждала и ждёт сильнее. Всегда сильнее. Сразу, как только он уехал, она стала его ждать. Любого самого короткого его визита она ждёт и ждёт. Маленькая дочка Андрея, конечно, ждёт. Но она, скорее, ждёт той короткой радости, которую он с собой приносит, когда ему удаётся с ней встретиться. Бывшая жена не ждёт точно, и давно. А когда она могла ждать, они не расставались. Девушка Александра совсем его не ждала. Это он чувствовал и даже знал. Алена из Твери говорила, что всегда ждёт, но приезжала всегда сама. Он мог вспомнить ещё лица тех, кто мог бы его ждать, но не ждал. Он смотрел в книгу и понимал, что его никто, нигде и никогда не ждал так, как ему хотелось.
- Да и сейчас не ждёт никто, - почти бесшумно проговорили его губы.
Он часто ругал себя за сентиментальность и думал, что у него нервы ни к чёрту и со вкусом что-то не то, когда утирал слёзы во время какого-нибудь фильма, который ни за что не порекомендовал бы друзьям. Постеснялся бы. Да и справедливости ради надо сказать, что и ему самому тот фильм не нравился или нравился не очень. Но когда он видел на экране подходящего к дому солдата… К дому на тихой улочке маленького американского городка, а в окне этого дома видел женщину… И вот эта женщина бросает взгляд в окно, отворачивается, но тут же опять резко оглядывается. Её крика не слышно из-за стекла, но видно, что она закричала и что-то выронила из рук. И вот солдат и женщина обнимаются на пороге, а к ним по лужайке бежит маленькая девочка в коротком платьице. Обычно в такой момент в фильмах с такими сценами звучала соответствующая музыка, и Андрей смахивал слезу, стараясь делать это незаметно и ругая себя за сентиментальность.
Это мог быть не только солдат, но и моряк, или всадник, да хоть античный воин со щитом за плечами, который шёл по пыльной дороге к той, которая всегда на эту дорогу смотрит.
Не в силах снова вчитаться в сложный разговор Горной ведьмы и Фукакуса, Андрей перелистнул несколько страниц, чтобы попробовать вчитаться в каком-то более простом месте. Но через три-четыре листа он увидел окончание то ли рассказа, то ли новеллы. Текст обрывался посередине страницы. Андрей заглянул за эту страницу и увидел название и начало какого-то другого произведения. Он вернулся к финальным строкам той истории, которую читал, и пробежал их глазами. Самые последние были такие: «С шатких досок моста я снова вступил на дорогу. О, как столица от нас далека!»
- Во как! – сам себе тихо сказал Андрей, закрыл книгу и сглотнул слюну воспалённым горлом.
«Ничего, ничего. Завтра… А точнее, уже сегодня – пятница. И за выходные… Короче, в понедельник буду, как огурец», - подумал он и крепко сжал сухие губы.
По тёмному салону тихонечко шла из хвоста вперёд та самая стюардесса. Андрей поднял руку, она остановилась рядом с ним.
- Простите, - неожиданным для себя хриплым шёпотом сказал Андрей. – Вы не могли бы сделать мне чаю или хотя бы дать горячей воды. Что-то горло болит.
- ПотЕрпите минут десять? – вежливо спросила она. – Сейчас свет уже будем включать и давать завтрак. А там и на посадочку пойдём.
- Завтрак?! – удивился Андрей.
- Да. На этом рейсе кормят два раза. Подождите немного.
- Да-да, конечно! Извините…
Но стюардесса уже шла дальше.
- Что, подлетаем? – услышал Андрей заспанный голос соседки.
Она проснулась и смотрела на него большими глазами, которые без очков оказались совсем детскими.
- Сейчас завтрак будут давать, - ответил Андрей хрипло. – А потом пойдём на посадку.
- Завтрак? Здорово!
- Да, на этом рейсе еду дают два раза. Шутка ли, восемь часов.
- Удачно я поспала, - сказала она и улыбнулась.
- А я тут вашу книжку почитал, пока вы спали, - тоже улыбаясь, сказал Андрей. – Простите, что без спроса.
- Да пожалуйста! А что читали?
- Не знаю… Про Фукакуса.
- Про Фукакуса? – усмехнулась она. – И сколько прочли?
- Весь… То есть всю. Всё прочитал.
- Надо же! Я думала, кроме меня этого никто читать не может, даже японцы! Ну и как?
- Как видите, жив, хоть дочитал до конца, - чувствуя возвращающуюся в голову пульсирующую боль, попытался пошутить Андрей.
- Да, занятный текст, - кивнула она. – Но это же хрестоматия. Здесь всё сильно сокращено. Да и то, что вы прочитали, только один из семи свитков повести странствий… Ну да ладно… А то я могу про это говорить бесконечно… Пойду умоюсь, пока остальных не разбудили.
Соседка очень ловко переобулась, достала откуда-то сумочку, а оттуда футляр зубной щётки и тюбик пасты.
- А вы себя хорошо чувствуете? – вдруг перед тем, как подняться с места спросила она.
- Нет! Совсем не хорошо, - признался Андрей. - Лучше со мной не очень общаться. А что, плохо выгляжу?
- Ко мне никакая зараза не прилипает, - бодрым шёпотом ответила она. – А у вас глаза красные. Не над моей же книгой вы плакали… Больные глаза. Заметно больные.
Сказав это, она вполне бесцеремонно разбудила тихую пожилую женщину, которая спала в крайнем у прохода кресле, попросила ту её выпустить и бодро зашагала в хвост.
«Это надо же, как у неё всё налажено!» – вполне искренне восхитился Андрей. Он хотел бы пойти в туалет. Хотел пописить и умыть лицо. Но туалет был так невыносимо далеко, свет в нём был наверняка ужасно неприятный, и все самолётные туалеты были, конечно, мучительно неудобные.

Шагая по коридору аэропорта в толпе летевших с ним вместе людей, Андрей слегка покачивался, но ему казалось, что его качает изрядно. Ноги не слушались, голова пульсировала, а правое ухо как заложило при посадке, так никак не откладывало.
На выходе в зал прилёта стояли взволнованные люди.
- Откуда рейс? Из Хабаровска? – спросил Андрея какой-то мужик.
Андрей смог только кинуть. Он вышел в зал одним из первых. У него не было багажа. Встречающие скользили по нему взглядами и сразу устремляли взоры снова к дверям, откуда Андрей вышел.
- Ну наконец-то!... Мы тут чуть с ума не посходили!..., - слышал Андрей за спиной.
Посреди зала стояло много таксистов. Обычно Андрей никогда не пользовался из услугами. Они в его понимании были для приезжих. Собственно, приезжих они и поджидали. Тех, кого никто не встречает, тех, кто не ориентируется в Москве, тех, кто готов заплатить за то, чтобы не иметь опасений заблудиться в огромном городе, в котором их никто не ждёт.
Но тут Андрей понял, что просто не сможет дойти до поезда, которым всегда с удовольствием ездил. А что, сорок минут – и ты в центре! Но не теперь. Андрей был не в силах заставить себя тащиться на перрон и хоть сколько-нибудь ждать. Он хотел сесть в тёплый автомобиль и не думать ни о чём до самого дома. Он готов был за это заплатить все деньги, что у него с собой были.
Андрей выбрал среди таксистов самого опрятного, встретился с ним глазами, и тот шагнул ему навстречу.
- Такси! Недорого! – сказал Андрею гладко выбритый, худощавый мужчина в светлом свитере.
- Что значит, недорого? – совсем хрипло спросил Андрей и закашлялся.
- Договоримся, - бодро сказал таксист. – Уж если вы сюда издалека прилетели, то тут мы точно договоримся. А вы издалека прилетели?
- Из Хабаровска, - ответил Андрей, уже шагая вслед за таксистом.
Он шёл и думал: «Вот бы сейчас задремать по дороге. Хоть бы таксист не болтал…»
- Из Хабаровска? Земляк! Я из Благовещенска, - обрадовался тот.
- Нет, - прохрипел Андрей, - Я смиренный житель столицы.
- Чего?
- Местный я. Москвич.
- Хорошо… Я уже тоже почти… Пятнадцать лет, не шутка.
Машина, к которой они пришли, была чистенькая. Андрею это понравилось. Он уселся на заднее сиденье. Сиденье оказалось твёрдым и холодным. Андрей скукожился и чуть ли не застучал зубами от резко усилившегося озноба.
- Сейчас нагреем, - заводя машину и глядя на Андрея в зеркало заднего вида, сказал таксист.
- О, как столица от нас далека,- пробормотал Андрей.
- Чего? - спросил таксист, но, не дождавшись ответа, добавил -Быстро доедем…
Встреча с осенью.

Когда я полюбил осень? Я задал себе этот вопрос недавно. Когда? И как только я себе его задал, я тут же понял, что люблю это время года. Без любви к осени не возник бы сам вопрос. Когда же это со мной случилось?
Первый вариант ответа возник сразу. Я полюбил осень в тот год, когда родилась моя дочь, мой первый ребёнок, моя Наташа.
Наташа родилась 1 октября. В ночь с 30 сентября на 1 октября я отвёз мою жену в роддом. У меня её приняли, я и остался один у дверей кирпичного трехэтажного здания, где люди появляются на свет. Стояла холодная, прозрачная сибирская ночь, а в небе высыпало столько звёзд, что хотелось смотреть на них бесконечно, пытаясь разгадать скрытый смысл созвездий или увидеть рождение новой звезды. Я долго шёл под этими звёздами по городу, в котором родился сам, и понял, что не могу и не хочу возвращаться в пустую нашу квартирку, не могу и не хочу быть один. Я пошёл к друзьям, разбудил их и решил не спать, а ждать…Но конечно же уснул, и уснул крепко.
Проснулся я от яркого, очень яркого солнца, которое бывает таким жёлтым и чистым только осенью. Солнце било в незашторенное окно. Я сразу позвонил в роддом и узнал, что у меня теперь есть дочь. Через каких-то полчаса я стоял под окнами роддома, не знал, в какое именно окно смотреть и чего ждать. Я стоял в запыпанном яркими светло-жёлтыми сухими листьями дворе, надо мной было высоченное, совсем синее осеннее небо, без единого облачка или хотя бы белёсого пятнышка. Вокруг меня с уже почти прозрачных деревьев падали листья. А я стоял и пытался осознать и принять изменившуюся жизнь и обновлённый мир, в котором теперь есть мой ребёнок.
В тот день в окне я не увидел ни свою жену, ни мою дочь, зато я тогда увидел осень, вдохнул её и принял, как ранее не виданную красоту. А ещё я ощутил себя в новом взрослом качестве и возрасте, когда осень наконец-то можно принять и полюбить.
А до этого я не любил осени. Слова моих ровесников о том, что они осень любят, все заявление юных университетских барышень, склонных к написанию стихов и к романтике о том же я подвергал сомнениям и недоверию. За что же можно было любить осень? За что я её мог любить? За что любили её они? Я не понимал и не видел.
Во-первых, на большей части территории нашей страны, а особенно в родных мне сибирских краях, осень коротка и даже стремительна. Лето, лето, а потом раз – и холодно. Немного косых дождей, серости и хмари, а потом раз – и снег. На календаре вроде бы осень, а по факту и за окном – зима. Никаких тебе бархатных сезонов! Только короткое бабье лето, да и то не каждый год.
В детстве осень нависала над летом после двадцатого июля, как что-то неизбежное, неотвратимое, как чёрная туча, появившаяся на горизонте в яркий, солнечный денёк. Первое сентября, конец каникул, и вся тоска с этим связанная, вспоминались в разгар летних августовских игр и заставляли сердце сжаться, а ум подсчитать сколько же летних дней осталось.
Осенью и в детстве, и в юности, да и что там греха таить, до сих пор, когда неделями не прекращаются затяжные дожди, слякоть и грязь под ногами не дают возможности отвлечься и посмотреть в небо, в которое смотреть не хочется, потому что оно не намного светлее слякоти… Когда возникают сомнения в том, что существуют солнце, луна и звёзды… В такие осенние дни и недели часто звучала и звучит в голове фраза: «Скорее бы уже снег»! То есть, осень несла в себе для меня много тоски, скуки, серости, да и ещё элементарных простуд и насморка.
В тот год, когда родилась моя дочь, осень тоже выдалась не очень. Только несколько первых октябрьских деньков простояли золотыми и ясными. Но на следующий год я понял, что жду осень. Я понял, что полюбил осень, а значит, увидел в ней её глубину и скрытую от меня до поры суть.
Я понял иначе даже суть летнего отдыха и стремления уехать подальше от родного города, куда-нибудь если и не к морю, то обязательно в другие места, и даже лучше всего – в другую страну. Я осознал, что это связано не с желанием отдохнуть от знакомых до боли улиц, домов, квартиры, работы и лиц давних приятелей и коллег, не с необходимостью вырваться из утомительной повседневности… Стремление уехать подальше – это другое! Это возможность соскучиться по повседневности, которая и является в сущности моей жизнью. Соскучиться по повседневности, которая как раз и состоит из знакомых до боли улиц, домов, квартиры, работы, лиц. Соскучиться, ощутить любовь к этой повседневной жизни, такую любовь, чтобы хватило на год, и чтобы радоваться осеннему возвращению обратно домой.
Я понял осень как то время года, когда после маечек, шорт и сандалий можно надеть самую элегантную и любимую одежду. Осень даёт возможность с удовольствием поносить пиджаки, тонкие пальто, лёгкие шарфы и хорошие, блестящие туфли. Осень позволяет после легкомысленных летних панам и перед необходимостью нацепить тёплую шапку поносить фетровую шляпу с красивой лентой вокруг тульи. Осенью можно натянуть на руки обтягивающие перчатки без подклада, а потом снять одну, правую, и нести её в левой руке, чувствуя себя лондонцем или парижанином.
Осень даёт возможность вкусить щедрость всего последнего… Последний пикник с шашлыками на природе, где-нибудь у озера. Последнюю в текущем году теплоту солнца, которая согревает почти как летом, только коротко, и от этого особенно нежно. Последнее шампанское или водку в пластиковом стаканчике у костра. Последнее перед долгими холодами пьяное купание в озере, в котором за всё лето так и не удалось искупаться, потому что ездили к далёкому морю или к другому далёкому и чужому озеру. В такие последние, тёплые осенние дни вода в родных озёрах кажется особенно ласковой и подмывает на банальный выкрик: «А вода-то, как парное молоко!!! Ребята, какого чёрта мы куда-то ездим?»
В такие дни на берегу у костра комары не кусают, птицы летят восвояси высоко и обычно печальные их голоса не печалят.
Осенью особенно вкусны последние плоды со своих огородов, последние незасоленные огурцы и помидоры, и прочее незаконсервированное, незакатанное в банки, незасушенное впрок.
Да что там говорить?! В осеннем лесу, если не случились ранние и сильные заморозки, можно с одного заветного пня срезать ведро опят и в последний раз до следующих летних или осенних вылазок за грибами щедро нажарить этих опят на большой, старой, чёрной, ещё бабушкиной сковороде. Осень даёт сладкое ощущение уходящего.
При этом, осенью отовсюду возвращаются друзья, знакомые, коллеги. Осень дарит радость встреч с теми, от кого к весне мы устанем и с теми, про кого будем зимой бормотать: «Глаза бы мои тебя не видели! Чтоб ты провалился!»
А ещё я помню, как бабушка в последний день лета нарезала у себя в палисаднике самых высоких и ядрёных гладиолусов для того, чтобы я подарил их нашей классной руководительнице в честь начала учебного года. Я не любил ту нашу учительницу, но мне приятно было, что мои гладиолусы самые длинные и сочные. Учительница их ставила отдельно, явно любовалась, качала головой и даже цокала языком. Я гордился.
А другая моя бабушка сама была учительницей. Она всю жизнь проработала в школе, и даже день рождения у неё был 1 сентября. В этот день цветы у неё были в доме везде, даже в ванне.
А 13 сентября у моей мамы день рождения. И так получалось, что на маминой работе её день рождения был первым серьёзным поводом, чтобы собраться всем коллективом после отпусков. Мамины коллеги приходили к нам с мужьями и жёнами. Они заполняли собой всё наше жилище. Я был среди них единственным ребёнком. Мне уделялось много нетрезвого взрослого внимания. В честь мамы говорили тосты, ей дарили подарки. А ещё все ждали мамин пирог. Пирог всегда принимали с восторгом, и я видел мамин триумф. Это было счастье.
А ещё я помню, как осенью в мои дошкольные годы…
Я много помню! И что же получается? А получается, что я любил очень всегда. Всю мою жизнь…Вот только осознать я смог эту любовь той осенью, когда родилась моя дочь.
Подожду, когда она полюбит осень. Это непременно случится. Я хочу дождаться и не пропустить этого. Просто ей пока рано…
Прекрасен человек, который с аппетитом ест, наслаждается каждым куском пищи, не теряет ни одной капли соуса, человек, который чувствует счастье трапезы и её неповторимость.
Прекрасен и тот человек, который еду приготовил, который её сделал. Как удивительно прекрасен человек, способный придумать еду, создать вкус, человек, который множит радость!
Но не прекрасен ли человек как таковой только по причине, что он не захотел довольствоваться потребностью насыщения, не успокоился сытостью… А соединил одно с другим, добавил третье, посолил, придумал способ приготовления и получил в результате кушанье, блюдо, рецепт… Человек, который превратил процесс еды в бесконечное сложносочинённое наслаждение.
Непостижим и чудесен человек, который придумал, как делать сыр, и его делает. Человек, который из молока коровы, козы, буйвола, верблюда делает разные сыры. Сыры совсем молодые, нежные и мягкие, дающие вкус свежести и лета. Сыры кислые, солёные, пресные – разные… Прекрасен в своём терпении человек, который добивается долгими трудами многообразия сложных вкусов от того же молока, делая старые сыры. Сыры твёрдые, слезящиеся, сильно пахнущие или пахнущие с ног сшибательно… Человек неутомим в труде, добивающийся этих запахов. Он придумал, продолжает придумывать и совершенствовать способы создания сыра. Он строит каменные подземелья и подвалы, он роет землю, он ищет подходы и температурные режимы только чтобы сделать сыр.
Прекрасен человек в своём стремлении приготовить мясо самыми невероятными способами… А ещё в том, как вырастить, выкормить, вывести новые породы животных и птиц… Больших и малых… Разных.
Восхищает человек тем, что, желая радости и удовольствия, неутомимо подбирал и подбирает к разному мясу разные растения, плоды и грибы. Какое-то мясо завернул в листик, какую-то птицу сварил с какой-то веточкой, сделал из мяса фарш, добавил в него травинок, или водорослей, завернул в тесто и опустил в кипящую воду или в горячее масло. А масло в свою очередь выдавил из косточек плодов какого-то сотни лет выращиваемого и взлелеянного дерева.
Человек ищет, копает, ныряет, месяцами проводит в холодных штормовых морях, лезет в горы… Чтобы вырастить, поймать, достать… А потом приготовить и съесть…
Человек готов был на смертельно опасные путешествия, чтобы добыть щепотку перца или напёрсток шафрана. Другой человек готов был безумно дорого платить, чтобы сделать свою еду не просто пищей, но блюдом.
Прекрасен человек, который для еды изготовил тарелку. Эта тарелка стала так многообразна, что сама собой делает жизнь радостнее. Прекрасен человек тем, что не только создал посуду, но и возжелал её многообразия и красоты. Прекрасен тот, кто добился тонкости и прозрачности фарфора, поразительной его лёгкости и изящества форм, но и тот, кто захотел есть и пить из него, любоваться и ценить, восхищаться и любить его.
Искреннего восхищения достоин человек за то, что он сделал вино и научился его пить… Вино белое, которые прекрасно пить холодным, таким, чтобы затуманивался бокал. Вино красное… Человек изощрённейшим образом придумал столько способов, условий, причин и возможностей пить вино!...
Он создал великое множество форм и оттенков стеклянных бутылок для бесконечного количества вин. Человек в своём величии изготовил бокалы и стаканы, фужеры и чаши, которые уточнили и усилили не только красоту и кус вина, но и его суть. А суть вина в том, что его цвет, аромат, сложный или простой его вкус, яркий и прямой или наоборот таинственный… Всё это было бы бессмысленным и не нужным без того опьянения и радости от опьянения, которое вино вызывает и дарит.
Прекрасен человек, потому что он, несмотря на то, что опьянения можно добиться совсем просто, недорого и быстро, всё же бесконечно много трудился и трудится для достижения опьянения сложными, трудоёмкими и дорогими путями. Человек прекрасен, создающий и выращивающий капризные сорта винограда на трудных горных склонах… А также прекрасен человек, делающий дубовые бочки и выдерживающий в них многими годами и даже десятилетиями коньяки и виски, кальвадосы и ром. Прекрасен человек, знающий и хранящий массы секретов и тайных деталей создания и хранения разных крепких напитков.
Прекрасен и тот человек, который отринул все эти чудеса, которому всё равно, что сегодня есть, пить, с какой тарелки, из какой чашки, какой вилкой. Человек, который не обращает внимания на такие, по его мнению, мелочи. Человек, который всю жизнь изучает какие-нибудь столь малые частицы, что и понять-то нельзя. Прекрасен и тот, который живёт одними числами, который даже самым близким людям не может объяснить, зачем нужно и чем может быть полезно в жизни то, чем он занимается.
Человек прекрасен тем, что он почему-то имеет бесконечный интерес и, движимый этим интересом, может, например, пол жизни измерять массу планеты, которую он не видел. А не видел он её потому что эту планету вообще не видно даже в самый могучий телескоп. Прекрасен человек тем, что не имея надежды ту планету увидеть, зачем-то искал и нашёл её в космосе, а затем вычислил её массу.
А ещё человек прекрасен тем, что изучая самые маленькие живые организмы или самые ничтожно малые частицы, немыслимые химические соединения иди расшифровывая древние манускрипты, заглядывая во тьму космоса или живя всю жизнь только с цифрами… Он не считает, что совершает подвиг, что решился на аскезу, что отказался от радости и благ цивилизации и материального мира, не считает, что не соблазнился соблазнами… Наоборот, он счастлив тем, что делал и делает то, что хочет. Он считает, что ему повезло и благодарит судьбу за то, что она у него такая. То есть, судьба прожить жизнь в науке.
Прекрасен человек, который лечит другого человека. Но прекрасен даже не врач, а человек как таковой. Потому что отчего-то готов и хочет многие годы с самой юности учиться лечить, готов брать на себя ответственность за другую жизнь и принимать отчаянно сложные решения, готов заранее и на всю жизнь знать, что не будет богат, а наоборот, будет всегда трудиться, к тому же, постоянно совершенствуя свои знания и всё время учась. Готов всё это делать человек, не чувствуя, что делает великое дело, исполняет миссию и все вокруг ему обязаны быть благодарны. Нет! Он просто способен жить всю жизнь так, как почему-то решил в юности, и не сомневаться, не оглядываться по сторонам и не завидовать. Это есть в природе человека. Есть! Потому что человек прекрасен! И по этой простой причине есть врачи.
Прекрасный человек создал и продолжает создавать сложнейшие механизмы и машины. Он сделал корабли и пересёк на них моря и океаны. Он строил корабли и всегда старался, чтобы они были не только крепкие и надёжные, но и красивые. Как много человек затратил сил и стараний ради красоты во всём, даже в создании огромных механизмов.
Однако, человек ещё прекрасен тем, что он не только смог построить прекрасные корабли и подводные лодки, при помощи которых освоил новые земли, наладил трансокеанские маршруты, научился ловить рыбу в дальних морях, обезопасил свои морские рубежи… Но он ещё полюбил море, полюбил океанский поход и морскую прогулку, нырнул в морскую глубину и поразился её красотой, поднялся в высокие широты и прошёл через льды… Он погибал во льдах и дальних походах, погибал в штормах и мёртвых штилях, но лез и лез в море-океан. Лезет до сих пор. Любит! Хочет!
Прекрасен человек, который лезет, рвётся в глубину и в высь. Но прекрасен человек и делающий болты и гайки, не спящий ночами и думающий о том, как сконструировать крыло, винт самолёта или вертолёта, на которых в небо поднимется кто-то другой. Прекрасен человек тем, что может ставить перед своей жизнью только какие-то сугубо технические задачи, не мечтая даже воспользоваться результатами решения этих задач.
Прекрасен человек своей способностью делать музыкальный инструмент, на котором сам играть не будет. Прекрасен готовностью прожить всю жизнь среди дерева и клея, тисков и стамесок, не желая славы и аплодисментов. Прекрасен тем, что может бороться за чистоту и красоту звука, никогда даже не попробовав создать музыку.
Прекрасен человек, потому что с самого раннего детства не узнав детских радостей и свобод, по воле родителей или по какой-то неведомой воле всю жизнь играет на музыкальном инструменте. Прекрасен тем, что даже не будучи великим музыкантом, не будучи солистом, не будучи и второй скрипкой, а будучи не первым альтом или валторной, не предаёт свой инструмент и своё скромное место в скромном оркестре и жизни. Он прекрасен и тем, что ворчит, пьёт горькую, считает себя неудачником и бездарностью, а первую скрипку оркестра, в которой играет, ещё большей бездарностью, изводит свою семью… Но всё же идёт на репетицию без опоздания, занимает своё место в оркестровой яме и старается звучать как можно лучше. Не фальшивить.
Прекрасен человек в желании построить дом… Поскольку человек как таковой прекрасен, он смог построить прекрасные дома. Дома удивительной красоты и сути. Прекрасен человек и тем, что хочет в прекрасных домах жить, тем, что удобство не считает самым главным, тем, что может и готов доверять другому человеку постройку своего дома, готов платить за это. Готов платить за воплощение не своих идей. И прекрасен человек, строящий дом другому человеку, мужественно не пошедший на поводу желаний того, кто ему платит. Прекрасен человек, отказавшийся пойти против своего видения и вкуса, не изуродовавший мир ещё одним безобразным строением за деньги самоуверенно и погрязшего в невежестве идиота.
Прекрасен человек, поколение за поколением создающий архитектуру именно своего времени. Велика красота самого стремления зафиксировать свою эпоху в виде дома, дворца, театр, моста, башни… Зафиксировать и оставить в пользование тем, кто придёт следом.
Человек прекрасен тем, что несмотря на собственные амбиции, способен беречь то, что ему досталось от прежних времён. Способен ценить, изучать, пытаться осмыслить… И, в итоге, построить своё. Не вместо прежнего, но рядом.
Прекрасен и человек, без всяких архитектурных знаний, строящий свой дом за околицей деревни. Он прекрасен своим желанием построить и иметь свой дом, пусть маленький но свой.
Прекрасен человек тем, что непременно желает, чтобы его жильё было самым лучшим. Пусть это будет крошечная квартира, пусть в спальном районе убогого города, пусть даже у него недостаточно денег, чтобы всё необходимое в эту квартиру купить… Но человек сам сделает красоту у себя в жилище. Своими руками. Сделает и повесит шторы на окна, чтобы издалека с улицы было видно, что это окна самого лучшего в мире жилья.
И ещё человек прекрасен своей гордостью за своё жилище и тем, что в этой гордости искренне не видит разницы между Версальским дворцом и своей квартирой, точнее, он видит что его квартира лучше и недоумевает почему другие не видят того же самого.
Прекрасен человек, не желающий руководствоваться только здравым смыслом, диктующим главенство удобства и рациональности во всём, а особенно в одежде. Не желает человек следовать этому самому здравому смыслу! И поэтому одевается сложно, изобретательно, часто безумно дорого и очень-очень редко удобно. Человек пренебрегает погодными условиями, климатическими зонами и временами года. Он отказывается верить в то, что та или иная вещь к данной погоде не годится, что она ему не идёт или категорически не подходит. Он отказывается верить даже отражению в зеркале или трактует это изображение в свою пользу. Человек мучает себя диетами, чтобы втиснуться в неудобные пиджаки, пальто и платья. Изобретает одеяния, на которые уходит очень много дорогой ткани, но делает их таковыми, что ткань практически ничего не закрывает. Человек душит себя галстуками, воротничками, ремнями. Человек терзает свои ноги и позвоночник высокими каблуками, утягивается корсетами. Человек тратит на это очень много жизненных сил, энергии, изобретательности, времени и нервов. Человек прекрасен в своей неутомимости нарушения здравого смысла в одежде. Я уже не говорю о причёсках и прочем, и прочем… Человек неутомим. Ничто не может успокоить и удовлетворить человека в желании одеваться и делать одежду.
Человек прекрасен готовностью погубить своё здоровье и даже саму жизнь занятием спортом. Человек способен прожить жизнь с самого раннего детства изнуряя себя тяжёлыми нагрузками, терзая почти беспрерывной болью… Он готов не видеть и не знать никаких иных сторон жизни, кроме тренировок. И готов не знать никаких других людей, кроме таких же, как он сам, то есть, занимающихся тем же самым спортом, что и он. Человек прекрасен тем, что может, хочет и готов остаться в стороне от наук, искусств, развлечений, нормальных житейских радостей, от застолий с друзьями и водочкой… Человек прекрасен тем, что может не иметь представлений о том, из чего состоит весёлая студенческая жизнь… Он, не задумываясь, отказывается от всего этого только ради того, чтобы, разбежавшись, по возможности выше остальных прыгнуть, опираясь на длинную, упругую палку, или, как можно дальше бросить железный шар, или быстрее всех пробежать по льду на длинных, страшных лезвиях, или дальше других прыгнуть в песок, или проплыть очень сложным и трудоёмким способом… Человек прекрасен в этой своей способности. В способности вот так странно прожить жизнь, да ещё и не добиться при этом рекордных результатов, закончить активную и яркую деятельность в возрасте едва за тридцать, имея истерзанный травмами и нагрузками организм, не зная, что делать дальше и, в сущности, не умея ничего, кроме как бегать, прыгать или нырять… Но, при этом, прекрасный человек не жалеет ни о чём и живёт дальше, перекладывая фотографии, медальки и перебирая воспоминания.
Прекрасен человек в своей любви к пению. Поёт человек! Поёт тот, кому достался от рождения дивный голос, поёт в прекрасных оперных залах, исполняет грандиозные арии под звуки замечательных оркестров. Прекрасно поёт человек джаз, блюз, рок-н-ролл. Но и прекрасен человек, поющий с замиранием счастливого сердца, стоя крайним слева в самом верхнем ряду большого хора. Поёт он, не различимый ни голосом, ни лицом, ни фигурой в общей картине этого хора. Счастлив он быть только маленьким звуком могучего хорового звучания… Прекрасен человек, поющий утром под душем или напевающий пятый день подряд какой-то прилипший мотивчик, от которого тщетно пытается избавиться. Прекрасен человек сквозь пьяные слёзы затянувший песню за столом. Песню про несчастную любовь или про то, что не сдаётся врагу крейсер. Прекрасен, даже если забыл слова и три раза подряд спел один и то же куплет. Прекрасен своей страстью к пению и тот, кто всех терзает отсутствием слуха, голоса и наличием чудовищного вкуса с ужасным репертуаром вместе. Прекрасен человек своей жаждой петь.
Не менее прекрасен человек своей способностью и жаждой танцевать…
Невероятно прекрасен человек способностью писать песни…. Писать стихи и музыку! Прекрасен тем, что в нём стихи и музыка звучат и соединяются. Человек мучается, соединяя стихи и музыку, страдает… Или они рождаются в нём с кажущейся лёгкостью… Но они рождаются! Человек живёт так, чтоб это в нём происходило. Для этого он калечит собственную жизнь, загоняет сердце, изнуряет душу и разум, мучает всех, кто рядом, жаждет и не получает любви в том объёме, в каком жаждет. Запутывает в своём бытие всё, что только можно запутать… И всё это он делает только для того, чтобы в этом кошмаре появились стихи и музыка. Человек прекрасен в том, как может устроить из своей жизни сущий и кромешный ад ради мгновений гармонии слова и звука.
А ещё человек прекрасен способностью песни любить. Любить самозабвенно и верить этим песням беззаветно. Человек может так любить песни, что готов жизнь свою изменить, услышав ту самую, которая ему так была нужна. Любя песню, даже на непонятном языке, человек способен наполнить её собственными, возможно, не заложенными в неё смыслами и продолжить любить собственные смыслы, как созданные любимым автором. Человек изумительно прекрасен тем, какие огромные и яркие чувства он переживает, слушая любимую песню! Прекрасен человек, своей готовностью любить чужой голос и музыку.
Прекрасен человек, пишущий книгу. Но и прекрасен книгу читающий. Первый прекрасен тем, что святой обязанностью своей считает, долгом своим видит из глубины и тьмы слов, из каши замыслов, сюжетов и тем, из путаницы жизненных опытов, знаний и философий вывести на свет новую историю, роман, новеллу… Написать книгу и отдать её другим людям. Читающий же человек прекрасен тем, что не может от книги оторваться, не спит ночью между трудовыми буднями и читает, плачет или смеётся в голос… Читает и переживает читаемое часто сильнее событий собственной жизни.
Прекрасен человек в самой ранней юности почувствовавший, что больше всего на свете жаждет он исполнять роли и лицедействовать, что необходимо ему и окружающему миру, чтобы оказался он на сцене или на экране. Он видит в этом счастье. А когда его мечта осуществляется и он узнаёт в какую ужасную, нервную, постоянно жгущую его самолюбие и сердце жизнь он попал… Всё равно он проживает эту жизнь, как единственно возможную, не желая другой. Попав на сцену он не будет знать покоя. Он будет переходить из театра в театр, с фильма на фильм, от режиссёра к режиссёру… Он будет исполнять роли генералов, королев, сантехников, многодетных матерей, кого угодно… При этом ни тем, ни другой, ни третьим не будет и не станет. Будет только изображать кого-то всю жизнь и говорить чужими словами. Но та любовь, которую он жаждет, которую будет получать от других и которую будет отдавать станет единственной его жизненной силой. Этой любви всегда будет недостаточно! Вот и будет этот человек, лицедействующий всю жизнь, роптать и говорить, что никому не пожелает артистической судьбы. Но сам с собой он будет гордиться свой профессией, никакую другую не захочет, даже если всю жизнь с дебюта до последнего бенефиса прослужит в театре в каком-нибудь пыльном и ветренном краю.
Прекрасен человек, который среди ужаса, грязи и безумия войны совершает подвиг. Подвиг, причиной которого, явилась, скорее всего, чья-то халатность, глупость, трусость или даже предательство. Он, прекрасный человек оказывается выше всего этого, выше грязи и безумия, выше подлости и трусости, выше абсурдности войны, как таковой. Он остаётся верен какому-то данному слову и тому, что он сам и только сам понимает, как честь, долг, Родина и ответственность перед другими людьми.
Человек прекрасен своей способностью дружить и любить другого человека. Дружить и любить иррационально, вопреки всякой логике и личной пользе. Любить, несмотря на разочарования и вероломство. Любить, переживя тяжёлые любовные муки. Прекрасен человек, боящийся сильной любовной муки и знающий её ужасы, всё же способный влюбляться, любви жаждущий и не уклоняющийся от любви. Прекрасен человек, переживший предательство, но всё же способный стать подлинно верным другом без всякой корысти, а наоборот, готовый на щедрость и самопожертвование.
Человек прекрасен тем, что до полного самозабвения может любить животное. Любить даже не свою кошку или собаку, в которой не чает души, и которая сама преданно любит своего хозяина… Нет! Человек способен любить дикое животное, бессмысленное и отталкивающее. Человек прекрасен, когда целую жизнь, отойдя от цивилизованного мира, любит, изучает и бережёт какую-нибудь мелкую болотную птичку, лесную гадюку или вовсе паука. Которые, в свою очередь, человека не любят, не понимают, и норовят только клюнуть, ужались или ядовито укусить.
Человек бесконечно прекрасен своим желанием и неиссякаемой жаждой родить другого человека, вырастить его и сделать счастливым. Человек с радостью и полной готовностью идёт на трудное и безумно ответственное дело – родить человека и любить его больше себя самого, понимая при этом на какие переживания и трудности себя обрекает. Человек рождает человека и с радостью ставит всю свою жизнь в зависимость от счастья или несчастья, здоровья или нездоровья, жизни или не жизни того, кого родил. Человек прекрасен, потому что даже не думает, что без детей жить проще, безопаснее, спокойнее, рациональнее и удобнее во всех смыслах. Но прекрасный человек в самой своей сути не знает большего несчастья, чем невозможность иметь детей.
Человек прекрасен этой своей непонятной даже ему самому обречённостью на исполнение какого-то непостижимого долга. Человек прекрасен служением! Человек восхитителен, когда после тяжелейших и многолетних трудов, после лишений и напряжения всех возможных и невозможных сил, после потерь и утрат… Когда добивается чего-то: достраивает дом или корабль, открывает новый научный закон или неизвестную прежде частицу, находит лекарство, поднимается на спортивный пьедестал, заканчивает философский трактат, роман, фильм, монумент или живописное полотно, придумывает рецепт блюда… Когда его благодарят… Или когда он сам с восторгом наблюдает радость и успех своих детей… Он… Прекрасный своей сутью человек, почему-то сам произносит слова благодарности… И благодарит не себя… Благодарит удачу, родителей, друзей, время, Родину, Господа Бога.
Человек прекрасен своей непостижимой жаждой служения другим людям и миру. Прекрасен своей жаждой нужности кому-то!
Тот же, кто отринул, не захотел, не познал этой жажды… Тот, кто не смог стать кому-то другом или после череды разочарований отказался от дружбы как таковой, тот, кто никогда по-настоящему не полюбил, боясь душевных ран, тот, кто не стал лечить, даже выучившись на врача, опасаясь ответственности, грязи и не любя другого человека… Тот, кто не обрёл стези служения или сошёл с неё из-за трудностей, на ней уготованных, кто соблазнился чем-то только для себя самого, кто алчно припал к источникам и испил больше, чем может понадобиться… Да так и пьёт, не в силах оторваться и насытиться…
Тот, кто не увидел, не захотел, не нашёл смысла в исполнении долга быть прекрасным человеком…
Тот в своём одиночестве, недоверии, самоудовлетворении, предал, нарушил ту таинственную присягу, которую даёт всякий человек самим фактом рождения человеком.
Человек много раз, забыв о своей и только своей ответственности за всё и всех в этом мире, переложив свою ответственность и долг на кого-то рядом, в едином с ним порыве, большой толпой, в очередной раз заводил и заводит человечество в мрачные глубины, сам себя лишая света и пути на многие годы… Или увлекается такими тёмными ходами и лабиринтами, что теряет всякую надежду и веру…
И тогда по одному через сомнение и страхи, через кошмары и соблазны, через похоть и алчность, через безумие и ленность, через отсутствие всякой надежды.. Прорываются те, кто не отверг в себе служение и любви…
Любви, как служения другим людям…
Любви, как служения жизни…
…Служения бесконечно непонятного, но тем и прекрасного всей своей человеческой непостижимостью.
Неизданное, однажды прочтённое, подаренное, написанное в блоге.
Евгений Гришковец обладает полными правами на распространение этого контента в цифровом виде
Опубликовано Евгений Гришковец 26 мая 2013
Теги: читать, рассказы, евгений гришковец, эссе
Комментарии
Другие